zudwa

внезапно отредактировал старый (пятилетней давности) рассказ. если не остыну, постепенно немного переделаю/вычитаю остальные тексты той весёлой поры, те, которые ещё не успели разонравиться.

слушай ветер

На потолке бесится лампочка, раскидывает вокруг жирный желтый свет, пятнами на стены, маслом на сморщенного Петрова. Петров сидит, согнувшись, в центре комнаты, рисует в пыли прямо на полу кривые ломаные линии и что-то бормочет себе под нос. В распахнутом темном окне, словно гриб, вырастает растрепанная лопоухая голова и громким шепотом спрашивает:

— Старый, ты чего?

Петров, глядя на пыльные узоры и растягивая пожеванный рот, таким же шепотом отвечает голове:

— Я слушаю ветер.

Голова несколько секунд моргает маленькими глазами и пропадает в темноте. Петров продолжает сидеть. Он успевает нарисовать еще несколько линий и замечает ту же голову в проёме двери.

— Старый, а... эта... Старый, а Алесь застрелил лейтёху, вот... — сообщает голова и, не дожидаясь реакции Петрова, опять исчезает.

( дальше... )

Когда я играл в группе «Осьминожки и другие обитатели мирового океана», ко мне после первого (и последнего) концерта подошёл парень, лет двадцати-двадцати пяти, не больше, сказал, что восьмого августа в Польше, в городе Вроцлав, будет фестиваль, что-то там про рок против всех, про антиглобализм, про безумие капитала. Ещё сказал он, что групп там крутых будет немало.

Эй, сказал он, давай к нам, на разогреве у «Warsaw», это же круто? Конечно, круто, сказал я, кто же спорит, это даже больше чем круто, купим билеты, смотаемся в Польшу, тем более, что я поляк на одну четверть, а может и больше. Дед мой брал Варшаву, прабабка из Варшавы убегала, всё запуталась, всё сломалось, завращался мой личный шарик в начале двадцатого века.

Как знать, если бы не Пилсудский, Будённый, Первая Конная, пот лошадиный, сабельный звон, шрам через всё горло, от уха до уха, если бы не дряхлая старуха-полячка, если бы не Иран, не прадед в зиндане, не эвакуация прабабки, если бы не я, маленький, чуть ли не сорвавшийся со строительного крана... Чёрт его знает, если бы не всё это, перепутавшееся в моём солнечном сплетении, вращался бы шарик? Я не знаю, честно говоря, я в сомнении.

Пока я так думал, парень закурил, похлопал меня по плечу, сказал мне, что ждёт у входа, чтобы обговорить детали. Только быстрей, быстрее, времени мало нам дали. У нас надолго не отпускают, нельзя нам тут долго находиться. Послушай, спросил я, а как твоё имя? Ян Кёртис, сказал он, что на языке Бислама означает «редкая птица».

---
оригинал поста на andy-cannabis.ru

И снова я в эфире, ваш весёлый дúджей, ваш весёлый Мангус. И снова стынет в жилах кровь, как ночью на песке усталый путник замерзает, так говорит редактор новостей, когда я в студии с улыбкой появляюсь. Но я отвлёкся. Итак, сегодня вторник, десятое апреля, давление упало вниз, а стало быть, жди перемен в погоде. На севере столицы мира пройдут, скорей всего, дожди (благословенен будь круговорот воды в природе), а на втором кольце заносы, ползучие барханы вновь перекрыли путь беднягам-беженцам с тверского каганата.

Сырой песок ползёт в дома микрорайонов, на западе столицы фанерные щиты скрипят под этой силой, а в Пролетарском округе, как доложили только, на рынке образовалась странная дыра в асфальте, в которую упал весь скот, товары и крестьяне, приехавшие в город для торговли. Злой жёлтой вьюгой был обесточен центр, под натиском стихий не устояла церковь всех ифритов, её центральный зал, раскинув крылья, летал над городом всю ночь и даже утро — так говорят нам люди — очевидцы, которые попрятались в подвалах.

Неутешительны прогнозы, страшна сила, с которой рухнули на нас все эти беды. Вчера я шёл домой и видел, алой розой раскрылось в небе мне лицо, сияя, и зубы обнажив в густой, как раскалённый чёрный камень, больной улыбке, оно мне смерть и пламя предсказало. Три миллиона воинов с проклятого востока, ещё два с севера и с юга, а запад был, но запада не будет больше — в трёх переходах от столицы теперь кончается земля, висят бессильно телеграфа провода, торчат соломой рельсы и сам Симург над нами пролетает, над тамбуром горит полночнаяз вез да кондукторне спе шиткон дукт орпонимает чтосде вушко...

...а ваш весёлый дúджей, ваш затейник Мангус, покорнейше просит прощения за технические неполадки и предлагает проследовать за ним в сверкающие покои медленной и прекрасной музыки, которую нам всем в дар преподнёс Всевышний, дабы ужас гнева и насилия тёк сквозь нас, как песок сквозь ладони, не оставляя на человечестве царапин.

---
оригинал поста на andy-cannabis.ru

что-то я вспомнил про один свой говнотекст, а в уютной своей жежешечке так и не нашёл этот пост (он почему-то удалён оказался). выкопал в другом месте, торжественно помещаю сюда, не ради славы, а истории для.

— Двести одна тыща пятьсот семьдесят четыре-е...
— Трищ прапорщик, а может хва?...
— Разговорчики... Двести одна тыща пятьсот семьдесят пя-ать...
— Так ведь эта, устали мы. Ага...
— Отдохнем, рядовой Рыпкин. Я тебе обещаю. Двести одна тыща пятьсот семьдесят ше-есть...
— Далеко еще, трищ прапорщик?
— Долог путь к успеху, рядовой Рыпкин. Двести одна тыща пятьсот семьдесят се-емь...
— А давайте...
— А давать тебе будет госпожа Президент, Рыпкин. Двести одна тыща пятьсот семьдесят во-о-осемь... Ты дыхание береги, рядовой Рыпкин. Оно тебе ой как пригодится...
— Лучше пристрелите, трищ прапорщик, не могу больше.
— Враг пристрелит, Рыпкин. Жопу не выпячивай. Двести одна тыща пятьсот семьдесят де-е... хренов кашель... вя-ать...
— И нога у меня болит, трищ прапорщик.
— Двести одна тыща пятьсот восемьдеся-ат... В светлом матриархальном будущем, Рыпкин, ноги не будут иметь значения.
— ...
— Двести одна тыща пятьсот восемьдесят а-адин...
— ...
— Двести одна тыща пятьсот восемьдесят два-а...
— ...
— Двести одна тыща пятьсот восемьдесят три-и... Рыпкин, живой?
— Живой, трищ прапорщик. Просто думаю...
— Двести одна тыща пятьсот восемьдесят четыре-е... А ты, Рыпкин, не думай. Так легче.
— Я вот что...
— Двести одна тыща пятьсот восемьдесят пя-ать... Рыпкин, разговорчики прекратить!
— Трищ прапорщик, а чего это мы?
— Двести... двести одна... тыща... И правда... чего это мы? Чего разлеглись на плацу, обезьяны? Марш в Материнский Уголок, бязью вышивать. Через пятнадцать минут приду и проверю.

Сел прямо на взлетке и загрустил:
— Двести одна тыща пятьсот восемьдесят шесть... Тьфу, ерунда какая-то с утра происходит. С ума все посходили...
Вытащил из кобуры чистый платочек с витиеватой монограммой в уголку, вытер набежавшие слезы и встал, оттряхивая штаны:
— Рыпкин, твоего отца! Я сказал в Материнскую, а не курить, мужская шовинистская свинья!
И, неумело вихляя бедрами, прапорщик пошел через плац:
— Двести одна тыща пятьсот восемьдесят семь... Ерунда какая, прости господи...

(текст записан во время фольклорной экспедиции
по волнам моей памяти в 2001 году)

А под кустом крыжовника младенчика нашли.
А говорят, что глазки его ртутные.
А говорят, что сам отполированный.
А отнесли в милицию, а там никого.
А отнесли в больницу, а там пустота.
А в церкви, говорят, перерыв на обед.
А у начальника тюрьмы, слышали, грипп.
А принесли на площадь — младенчик встал и пошёл.
А говорят, теперь кого поймает — съест.
А тут-то бабоньки все сразу по домам.
А тут-то мужики, говорят, убежали в лес.
А младенчик теперь ходит изнутри пустой.
А говорят, что гремит как таз на ходу.
А если будешь плохо есть, выгоню в сарай.
А пусть тебе младенчик посмотрит в окно.
А если будешь плохо спать, выгоню на двор.
А пусть тебе младенчик помашет кулаком.
А если будешь плохо жить, прогоню за забор.
А пусть тебе младенчик посмотрит в глаза.
А пусть тебе младенчик научит громыхать.
А пусть тебе младенчик в пузе пустота.
А пусть тебе младенчик песенку споёт.
А пусть тебе младенчик здорово живёшь.
А пусть тебе младенчик молод и красив.
А пусть тебе младенчик мама и отец.
А пусть тебе младенчик школа и завод.
А пусть тебе младенчик за руку водить.
А пусть тебе младенчик за каменной стеной.
А пусть тебе младенчик самый верный путь.
А спи моя кровинушка, маме не уснуть.

---
оригинал поста на andy-cannabis.ru

я тут недавно возьми да и почитай несколько писателей и поэтов. выдались свободные минуты, я и почитал. в интернете полистал виртуальные страницы, пробежался по строчкам глазами. чувствую, растёт внутри странное ощущение. взял книгу с полки, почитал, сидя у окошка. с другой стороны стекла снег тает, а во мне, наоборот, нарастает ком. отложил в сторону книгу, походил по комнатам, выглянул в коридор. и понял.

все писатели и поэты хотят нас заставить плакать. злые и талантливые, они крутят-вертят нас за выступающие части мысли, прижигают спичками наши воспоминания и пилят ржавыми лобзиками общечеловеческие моральные ценности. а мы потом закрываемся в ванной, размазываем тушь или пену для бритья (у кого что) по щекам и ревём. совсем нехорошо получается.

и я понял, что когда закончу школу, то не пойду в писатели и поэты, пусть их. талантливые и злые, пусть сидят у себя в переделкине своём и пьют чай. а буду я машинистом поезда, например. буду возить людей к их бабушкам в гости или в санаторий. и люди будут рады и счастливы в своих купе, в своих застиранных трусах, в своих селёдочных головах, в своих свинцовых тяжёлых газетах.

---
оригинал поста на andy-cannabis.ru

Нашему учителю рисования оторвали руки. Он вяло кричал и от его крика у нас в животе трещины. Теперь и навсегда трещины. Наш учитель рисования теперь без рук и похож на представление в театре Кабуки, которое происходит внутри у женщины. Через её открытый рот мы можем наблюдать за пустотой и грозить пальцами.

Когда устаёшь грозить пальцем, то начинает отекать левая часть головы, становится ломатно в висках и лопаются сосуды в глазах. Глаза чешутся, а трещины в животе начинают шевелиться червиво и щекотно.

Острым стерилизованным предметом аккуратно вскрываешь пульсирующий нарост в нёбе женщины, а там кокон, в коконе морячок, в морячке всякие воды — сладкие, солёные, с небольшой концентрацией глины.

Первые воды на первый день пустили по паркету — они стали океаном.

Вторые воды оставили на послезавтра, они будут морями и рыбами, которые будут там глодать и глотать друг друга.

Третьи воды уже вчера попали внутрь гор на подоконнике, стали клокотать, искать выход прочь.

Потом на балконе женщине тоже станет тесно, она достанет из-за щеки саблю и выроет в себе могилу, из которой достанет нас, а затем мы её похороним в самой себе и закинем на небо.

С балкона род человеческий перебежит на кухню, где на столе учитель рисования, зажимая в зубах кусочек угля, уже нарисовал тварей всяких и деревья, внутри которых осень навсегда.

Мы родились, привет!

хорошо, что завтра уже потом. а дальше лучше. а ниже рабочие тоже. копают ямы. трубы вот носят рабочие. рабочие хорошие, у них руки. у рук ногти. ногти подстригают. ногтям больно. ногти кричат, но их никто не слышит. ногти падают на ковёр, на землю, на бетон, на линолеум, на циновку, на резиновый коврик. наотмашь падают ногти. у ногтей отвердевают рты буквой «о».

это такая традиция. человек за год съедает сто пятьдесят ногтей, но никому об этом не говорит. вроде как не принято об этом говорить, но этот чёртов среднестатистический человек съедает сто пятьдесят (а иногда и сто семьдесят, если осень тёплая и сухая) ногтей. я видел этого человека. он ростом 170 сантиметров, весом 70 кг, а лицо дёргается, дёргается, дёргается. устал. у него двадцать ногтей. и все кричат. только мы не слышим.

очень устал носить трубы. пойдёт домой и съест ещё один ноготь. а потом ещё один, уже поздно ночью, на кухне, когда все совсем затихнут. вот тогда-то и слышно, как кричат ногти, хотя врачи говорят, что это ток крови в ушах. нет, неправда, — кричит человек, — на самом деле это «о». низкое ногтевое «o-o-o-о».

(Текст записан во время фольклорной экспедиции по Астраханской губернии в 1981 году)

Господь милостив к бунтовщикам и прогульщикам, потому как сам вырос на Семёновке. Сам свинец заливал в пряжку, сам варил кашку. Этому дал из большой ложки хлебнуть, этому из ложки поменьше, но два раза, а этому со дна котелка дал черпнуть. Сам бродит, ходит, голодный, но довольный, на крышу залезает, голубей гоняет. Соседней яблони яблоки кислые, сами на ладонь просятся — Господь через забор лезет, морщит переносицу, а тут Жорка Морда — жадный, сорок лет в обед стукнет, лезет с двустволкой через крыжовник, хрипит, лает. Господь видит такое дело и смело прыгает через Жорку, теряет яблоки, они из рубахи как живые катятся, но донёс-таки три-четыре самых кислых, самых вкусных.

Потом на обрыве делил на всех поровну, кусали бока розовые, брызгало, будто золотом на закате, а Господь стоит, улыбается, только сердце у него за нас мается, но виду не подаёт — айда купаться! Прямо с обрыва прыгают оборванцы в реку. Господь думает: «вот теперь я всё дал человеку». А человеки плывут, барахтаются, балуются, вечерняя река ленивая такая, небо в лица звездами бросается. Всё хорошо, хорошо всё, песок тихонько шуршит, под пригорком вечный жид, на пригорке Каин — далека дорога, неблизко до порога. А у раба божьего, у Сашеньки, глаза сами закрываются, сон начинается, про то, как Господь собрал войско из гвоздя и доски, всех чертей согнал в сарай, спел им песню, баю-бай, а на утро у чертей ни рогов, и ни когтей...

Статья для учебника литературы, найденная в почтовом ящике сегодня утром

В единственном рассказе Верта Нобейма «Глушь», вошедшем в золотой фонд Имперской литературы, истекающий кровью лесоруб ползёт по высохшему руслу реки к посёлку, но деревья, жаждущие отмщения, падают и преграждают ему дорогу к спасению. Чтобы более полно понять рассказ, нам следует совершить небольшую экскурсию в прошлое писателя. Пройдемте, здесь недалеко.

( Read more... )

Действующие лица:
Михалыч – старый электрик;
Лёнька – молодой электрик;
Хозяин квартиры.

Л ё н ь к а: Пришли, Михалыч. Вроде здесь. Стучать?
М и х а л ы ч: Да погоди немного. Постоим, покурим. Куда спешить-то, прежде чем начать, поговорить с тобой хотел я по душам.
Л ё н ь к а: Поговорить? О чём? Сказать, что я премного удивлен, так – нет, но все же странно как-то. Ночью, полвторого... Случилось что-то?
М и х а л ы ч: Вот именно. Хотел спросить тебя я – растерянный какой-то ходишь, как будто сам не свой. Всё смотришь под ноги, как будто тщетно ищешь, но так и не находишь. Ты что-то потерял?
Л ё н ь к а: (закуривает) Покой я потерял, Михалыч. Такое ощущение, что сердце вырвали. Да что там говорить, давай займемся делом.
( Read more... )

Если могли бы крабы
понять смысл железа,
стали бы крабы ползать
по дикому побережью?

Нет, я не о том... Я совсем не пытаюсь провести умозрительную параллель между развитием социума и этими представителями ракообразных (достает платок, сморкается в него) Чёрт, холодно на пароме, ноги мерзнут, застудился я.
Нет, я просто хочу спросить у бога. Примерно вот так спросить (встает на сиденье, складывает рупором ладони и кричит) Бог! Почему у краба маленькая голова и короткое брюшко? И почему это самое брюшко подогнуто под челюстегрудь?
(Смотрит себе под ноги, как будто на что-то еле заметное и говорит изменившимся низким голосом) И действительно, почему?
(опускается на скамейку, говорит опять своим голосом) и затем наступит тишина...

Потом мужчина ныряет с парома
в тяжелые воды Татарского пролива,
плывет по направлению к Шахтёрску,
переворачиваясь с бока на бок неторопливо,
как большое неуклюжее и доброе животное.
А сам думает: «Боже ты мой,
на берегу так скользко,
как же мне выбраться из воды?»
А берег похож на фотокарточку старой вдовы,
где она еще маленькая, среди других
стриженых детей
в средней школе номер три.
Вылили на них ведро воды,
и вот, только макушки блестящие
торчат, а поверх голов
белобрысый снег уже упасть готов.

И лежит мужчина,
почти хрустальный от холода,
а около него собрались крабы,
щелкают клешнями,
но это не от голода.
Просто на их крабьем языке
это обозначает:
«Бог! Почему этот мужчина
доплыть не смог
до Шахтёрска?
Наверное, потому что у него
грудь такая плоская,
и панцирь не прочный?»
– Ага, – отвечает им бог, – точно...

На тумбочке радиоприемник передает приветы из прошлого.

– Это нормально, – говорит Толик, – знаю я, через пятнадцать минут зайдет гость непрошенный, затвердеют скулы у присутствующих, потом кто-то упадет наигранно в обморок. Пьеса такая была, кажется у Станукевича, называлась «Рагнарёк или преступления пошлости». Сейчас у нас как будто второй акт, в окно светит солнце, дети кричат просто так, в открытой форточке висят колокольца весеннего ветра.

Зритель уже знает, что в конце все как-то само собой разрешится – кто умрет, тот умрет, а некоторые даже успеют жениться. Главный злодей (о котором мы еще ничего не знаем), неожиданно тонет в ванне, царапая ногтями визгливый кафель. Счастливые молодожены похожи на цапель, вытянув шеи, пьют из бокалов.

Но это будет потом, а пока будет тайна, предательство, бред заточения, героев ждут еще те приключения. Я буду таинственным незнакомцем, который все наладит, вытащит из проруби невесту Надю, спасет жениха от передозировки, ну, и вообще, проявит недюжинную сноровку. А ты, Андрюха, бери вот это прокрывало, будешь небом, которого нам всегда мало, и фонарик прихвати (пусть всегда будет солнце). На счет «три» выйдут смешные японцы, маленькие такие, разукрашенные в полоску, запоют, нагоняя на зрителя легкую тоску и грусть, зритель всплакнет, ну и пусть. Так надо, тем радостней будет финал. Итак, господа, вот и настал тот час, когда наша пьеса ожила, прошу внимания, господа!

И тут он конечно падает, тянет за собой стол, разливает водку, рассол, салат чавкает в предсмертном ужасе, а Толик лежит, жмурится, смотрит в потолок:
– Нет, говорит, – не выйдет из меня толк, пока я не брошу пить.

А радиоприемник продолжает говорить:
– Сегодня наши войска после тяжелых и продолжительных боев…

На улице атональные «чвирки» сумасшедших воробьев, трамвай локальным землетрясением мчится вдаль, на балконе маленькие японцы поют – нагоняют на нас печаль и грусть. Ну и пусть. В финале, после того, как пьеса будет сыграна, а актеры устало упадут кто куда, я подниму тяжелую голову, выйду в подъезд закурю, и скажу сам себе:
– Да-а-а… Удалась пьеса-то, спасибо Станукевичу, – открою форточку и улечу.
«Чвирк!»

Мне Мишка Скворцов сказал как-то вечером, что на самом деле осенью мы все умрем, станем тенью. Тлен, запустение, гнилью забитые ноздри, вот что такое ноябрь.

Семь часов вечера, темно, хотя и не поздно, у подъезда машина «скорой», водитель-мумия, лишившись опоры, падает на бок. В квартире на втором этаже дело – табак, фельдшер лежит рядом со своей сумкой.

И снятся им курганы, горькая пыль, скифы на копьях, не вздохнуть не охнуть справа свистит стрела прямая нервная водитель первый умер наверное даже ничего не почувствовал но сейчас не надо грустить вечером будет грустно если выживем. Сквозь солнце выжмем дольку неба степного выпьем выпьем выпьем потом еще одна битва в которой нас убьют снова.

Сначала будет трудно, говорит мне Мишка, потом привыкнем, когда умираешь слишком часто, наступает момент передышки, пауза длиною в вечность, когда ты четко понимаешь, что подмышки любимой женщины пахнут лучше всего на свете. Но будет уже поздно, мы же все мертвые, помнишь?

Конечно помню. Сижу на кухне, курю, смотрю на отражение в стекле, там середина октября, и скифы грозные. В седле прямой стрелой дырявлю небо позвоночником, и в горле ком, и голый пол, и спать не хочется.

– Пригородные автобусы не ходят так далеко, – делает круглые глаза Семен, – поэтому мы с папой оделись легко, взяли с собой разрушитель имён, перед блокпостом стёрли данные с чипов, полтора часа прятались в кустах от подозрительного типа, а потом обошли блокпост стороной. Там, уже за болотом, заметили нас, закричали: «стой, стрелять будем!». Папа шипел сквозь зубы: «хрен вам на блюде». Перебежали шоссе, отдышались, и вдоль озера босиком, держа в руках свои кеды, шли очень долго, наверное, до обеда.

Солнце в макушку, в легких как будто раскаленный песок, кровь стучит в висок, как в шаманский бубен. Папа говорит: «ничего, скоро на месте будем». Тут и началось самое главное, слушай дальше. Вышли мы на поляну, на поляне странная башня с большой цистерной на самом верху. Тихо, только птица какая-то отчетливо так: «Ку-ку!».

На ржавой железной дверце замок фабрики «Белая звезда», еще довоенный, из хорошей стали. Папа говорит: «не беда, и не таких доставали», из сумки вынул гвоздь и что-то круглое, завернутое в старую газету, гвоздем внутри поковырял, в замке что-то хрустнуло. Где-то в лесу собаки залаяли, вертолет шумит, а мы с папой внутрь башни, а там темно, холодно и страшно.

А потом вниз по лестнице, впрочем, какая там лестница, несколько гнилых досок. И то ли снится мне это, то ли не снится, но в голове пищит противный голосок: «не надо, не ходи, там смерть, там мор и мертвых зависть». Отец остановился, смотрит на меня: «готов?» Готов, чего уж там, не зря же столько добирались.

По узкому проходу, по камням, добрались до большой пещеры мы, а в ней вода блестит тяжелой каплей, и вот, стоим и слепнем, на границе темноты. Отец газету развернул, а там прозрачный шар из пластика, внутри него хрустальная звезда. «Ну все сынок, не надо больше медлить, иначе смерть, забвение, беда». Кидает в воду шар, секунду ничего не происходит, потом из-под воды клубами ухнул пар, а вслед за ним на берег вдруг выходят Отец Евлампий, Степка и Макар. И вместо глаз стекло, и вместо рук железо, и смотрят вроде мимо, но в меня... А дальше? Дальше ничего не помню, да ладно, пацаны, хуйня все это... Айда купаться, жарко этим летом, кто добежит последний, тот свинья!

Он делает два шага и садится на сонный от жары песок, а из-под век его сукровица сочится, в ушах звенит чуть слышный голосок: «забыл я имя, забыл я смерть, вчера я был, сегодня нет». И рядом с ним Отец Евлампий и Макар, а Степка держит пластиковый шар.

Текст записан во время фольклорной экспедиции по Тамбовской области в 1983 году.

Вот он приехал как-то к нам на седой козе. Кто тут, кто тут, говорит, самый смелый, говорит? Все молчат, сопят, только Федька Босой топнул левой ногой, расступился народ, топнул правой ногой, задрожал сельсовет.
Я тебя, говорит, во Тамбове в расход посылал уж, кулак, посылал, сукин сын. В двадцать третий-та год, ну-ка вспомни, урод.
Засопел тот на козе, заелозил на хребту, дули-дули-дули-ду, видно вспомнил Тамбов.
А мне что, говорит, кулемёт твой и штык, я из зЕмли мужик, вылез я, вот, держи. Вот держи пока я не убег во леса, изукрась тебя сыпь, искусай тя оса. Оса древняя, позолоченная, жало точенное, глаза жадныя.
И за пазуху полез, окаянный, полез. Тут и охнул народ, думал, вытащит обрез и давай палить во все стороны. А мужик достает из-за пазухи осу, мати-батюшка, что кузнецкий кулак. Или может и два, здоровуща оса, распрямила крыла и глазами глядит, на урода глядит.
Тот кивает, кричит, мол, а ну-коть, кусни, фьюти-фьюти, кусни, мово кровничка.
И взлетела оса, оса древняя, и куснула она Федьку в грудь в тот же час. И упал Федька впрямь, словно дуб под пилой, а оса, ну кусать всех кто рядом стоит. Закричало бабье, ребятишки в бега, над селом дым стоит, коромыслом стоит, а мужик бородою козлиной трясет и кричит все осе, фьюти-фьють, покусай!
Но тут прямо с небес Киров-батюшка с Богоматушкой как орлы на него, и склевали осу и урода того в лес прогнали звеня чудо-крыльями. Тут и Федька Босой встал с земли и запел, партбилетом своим грудь от жала прикрыл.
Потом Сталин еще к нам в село приезжал, чай свекольный попил, Федьки сахару дал, и дал ситца отрез для евоной жены.
Было так, а мож было не так, только дай мне винца и блестящий пятак.

Если бы, если бы... Если бы, ты, милая, знала, как в начале октября, закипая, под всеми парами, дрожит телом наш монитор и вода ледяная бьется о борт. Я с ним сросся, скажу тебе больше, когда выхожу я на берег, то, чувствую себя как зародыш, переживший аборт, солнцем высушил кожу, мумия периода какого-то там древнеегипетского.

А в ушах тишина, так непривычно, девочки под липами прячутся на скамеечках, зовут с собой погрызть семечки, смеемся мы, и девочки тоже смеются почти неприлично, глазами красивыми показывая на доски, пахнущие мятой травой. Садись, мол, рядом со мной. Кувыркаясь на веселых качелях увольнения, все равно чувствую, как тенью надо мной нависли трубы машинного отделения.

Главную машину Колькой зовем меж собой. Колька, чугунная душа. Эй, Колька, полный стоп. Входим тихо в устье, как крокодил, распластавшись под мутной луной. Еле слышно, одними губами, страшное слово: «огонь!». Корма на полметра под воду уходит и мы вместе с ней. Под водой, говорят, уже ничего не осталось живого. Какие там рыбы, родная, что ты! Одни безмолвные глыбы, поросшие ржавой мочалкой. Но нам ничего не видно, мы сами как мертвые рыбы, через секунду обратно на воздух, спасибо товарищу Архимеду, а на берегу ад огненный бесится, а наш старпом веселится: «Ну, слава Гроргу, успеем домой к обеду». От бункера береговой охраны только угрюмые зубы бетона рассыпаны по пляжу. И тут сверху: «ж-ж-ж-ж-ж!» – налетели стрижи и чижи, клюют в темечко, ой, батянечка, сыплют бомбы как семечки, на нас, маленьких, бледненьких.

Полный, Колька, полный! Фрезу тебе в глаз! Справа – «ух!», сзади – «ба-а-ах!» и слева скромно так: «туктуктук», это пулемет, старый наш друг, пытается отбиться, да куда там... Капитан выходит, говорит: «давайте молиться, авось поможет, эй, ты, с красной рожей, давай начинай». А с рожей красной, стало быть, я, в машинном пар и прочая хуйня, жарко там, милка моя, слушай дальше, да.

Выхожу я на нос монитора, припадаю на колено, мне подносят чашку с кровью бычьей (ну, это как обычно). Позади вся команда, все знают, что надо делать и не надо. А Колька под нами дрожит, тужится, как будто рожает кого-то, и перед нами не море, а так, лужица, и эти летчики-идиоты на своих медлительных птицах, еще ничего не понимают, но начинают догадываться. С моего лица по морщинам стекает красное, усы черные, глаза ясные, ну-ка все за мной, поднимаем руки, на одном дыхании, по моему сигналу. Внимание! Начали!

Грорг из-под воды, Грорг суровый, как придем домой будет те корова. Корова, да бык, ее мужик, муж коровий, кушай на здоровье. Дай только добраться, да с женой поебаться, да детей в макушку целовать, щекотать за ушком, за обедом молиться, водки в средний день напиться, вспоминать тебя добрым словом. Черепом коровьим заклинаем, знаем то, чего не знаем, помним то, чего не помним, Грорг из-под воды, Грорг суровый, страшный для врагов, будет те корова, корова да бык, ейный мужик...

И столб пенный, такой здоровенный, до самого неба, накрыл все вокруг, тишина, милый друг, тишина. А ко лбу словно кто-то рукой прикоснулся, сладкий сон, только бы не проснуться. Если бы знала ты, милая, как это, чувствовать Грорга, жаль только, что все это так недолго, этого так мало. Так вот, осел столб и тихо стало. Протерли глаза, а вот он, порт родной, и все команда рядом, Колька еле живой, под палубой ворочается, урчит, задыхается, а капитан наш, знай себе, улыбается. Приехали, говорит, следующая станция – бабы и водка. Спасибо, Грорг, спасибо, Колька. А тебе, говорит (на меня смотрит глазами прозрачными), предоставим увольнительную вне очереди, однозначно. Спасибо, сынок. И в самое сердце мне смотрит. Отец родной, прикажи, умру за тебя в страшных корчах. Падаю перед ним, целую руку соленую, а он стоит молча, высокий, красивый.

А на утро у меня в увольнительной курсивом обозначено: «за отвагу в морском сражении». Ну как тут, родная, не веселиться в моем положении? Может сходим в кинозал? Там сегодня будет художественная картина в двух частях, про взятие Амстердама. Поедим мороженного, а потом... Эй, куда же ты, дама? Дамочка, вернись, вот сука, блядь, шалава конченая. Ай, да ладно, напьюсь, а ближе к ночи сниму какую-нибудь девку. В номере, буду, сидя на кровати, плакать, а она отвернется к стенке. За окнами слякоть, гудит, входя в бухту, сторожевой «Стремительный», а впереди еще один день выходной, слава Гроргу. И мне о-ху-и-тель-но.

не знаю, зачем я этот текст вытащил из мутных вод архива. что-то тренькнуло внутри. пусть здесь повисит, ага.

ДОМОЙ

Мам, ты не плачь. Даже если я умру, я обязательно вернусь, только ты не плачь, ладно? Я вернусь и расскажу, как часы спешили, все время спешили на несколько минут и куда-то в вечность, вперед, торопились и рвались с ремешка. Расскажу, как листьями завалило меня и только кончик замершего смешного носа торчал наружу.

Я умею быть хорошим, мам, и поэтому я все равно вернусь оттуда. Я расскажу тебе, каким тяжелым бывает отражение машин в темной грязной воде. Блестящие глаза проносились мимо, а я лежал очень близко, и боялся смотреть наверх, туда, где набухает темная капля неба. Держал сержанта, ты помнишь, я писал тебе о нем, я держал Сашку, а он разваливался на куски у меня в руках. Сука, что же ты делаешь? Такой неловкий, мам, он такой непрочный и неловкий. Я говорю с ним, а он не отвечает, я пою ему на ухо колыбельную, ту самую, что ты когда-то пела мне, а он умирает, тихий... такой неловкий...

Вот, мам, вот он я, нащупываю скользкий ствол и думаю, о чем я расскажу тебе, когда буду рядом. Расскажу о нелепых своих руках, которыми я подношу сигарету к потрескавшимся губам, сигареты заканчиваются, заканчивается день, и эти проклятые часы спешат, подталкивают меня, торопят. Каждую минуту я выключаю себя, но не могу выключить, потому что где-то там ты, мам...

Когда я буду рядом, тебе не надо будет слушать каждый час это дурацкое радио, не надо будет прятаться от почтальона, мам. Все будет хорошо, я тебе обещаю, сейчас только... еще немного...

Я расскажу тебе о том, что тени могут быть очень страшными. Они ползут прямо на тебя, сверкают металлом. Кажется, они падают на тебя прямо с неба и никуда не деться от этой дикой и страшной осени, которой нет, не было и не будет и это просто сон и ты разбудишь меня легким прикосновением а я открою глаза и первые секунды буду смотреть в потолок и ничего не буду понимать но это совсем не надолго ведь потом я увижу тебя и ты улыбнешься мам и скажешь ну что соня пора уже пора теперь точно пора да я знаю мам я никогда не вернусь ты понимаешь ни-ког-да читай по моим потрескавшимся губам ни-ког-да.

Затвор, блядь... твой рот... Мама, не слушай, не слушай... мам... мама... я сейчас...