andy_cannabis

это технический пост, прошу прощения.
@g

раньше я боялся, что кончится, теперь боюсь, что не начнётся.
жду и жду.
и ещё буду ждать.
и завтра приду.

Весь интернет хорошо знает, что семнадцатого мая каждого года я залажу на табуретку и наизусть читаю стих или рассказ, иногда устраиваю вечер пантомимы, изредка выстреливаю собой из пушки, случается, что и танцую одноактный монобалет под музыку Muslimgauze. И всё это для того, чтобы супруга моя, у которой именно семнадцатого мая с завидной постоянностью кажный год случается день рождения, улыбнулась.

Я ведь ничего больше не умею, только кривляться и петь похабные частушки собственного сочинения. Был бы я инженером, подарил бы Нюте штангенциркуль и шаровую опору, например. Или, скажем, был бы я охранником — притащил бы жёстко зафиксированного преступника, а в каждой руке у него, стало быть, роза и сам криминальный элемент красивым голосом спел бы про птицу счастья, день рождения и жил-был художник один.

Работал бы токарем — выточил бы невообразимо прекрасную фиговину из металла, чтобы она блестела и была приятной наощупь. Если бы продавал на рынке шапки, принёс бы жене самую красивую шапку с перьями, кудрявую и розовую, как закат. А так, получается, что отблагодарить могу только стишками и текстами. Всё пишу и пишу, потом снова пишу. И невдомёк интернету, что все мои тексты только для Хуаниты моей разлюбимой, крокодила из хлеба и зазнобушки ниндзи-ратибора одновременно.

Я помню, как мы переписывались sms-ками в ту зиму, которая даже у нас на югах была в тот год достаточно свирепой. Сидя в маршрутке, я ответил на какое-то твоё сообщение, что, мол, все мои тексты мне не нужны, я готов отдать их тебе, как и все последующие. Прошло уже больше семи лет, а договор так и остаётся в силе. Так что, с днём рождения, Нюта. Останься со мной ещё на пару веков хотя бы, пожалуйста.

Лёжа в цинковом гробу,
пьёт майор коньяк из фляжки
и мечтает на ходу:
«развались мой тесный гроб
покатись моя фуражка».
Зашатался старый мост,
заскрипело у обрывов —
у воды нетерпеливо
пашня старая орёт.
Скоро в рот её падут
гроб, майор и его фляжка,
а взамен и там, и тут
взводы лысые взойдут.
Сорок новых человек
вновь ускорят свой разбег,
высоко вздымая ноги,
разрыхляя старый снег.
Но пока летит машина,
гроб качается внутри,
у майора руки стынут,
сердце мается в груди.

Страсти человеческие, слышишь, Семён —
это укроп и петрушка, иногда немного другой приправы —
их засыпают в подготовленную тушку
подводной лодки, сверху иногда кладут морские травы,
вопли чаек, солёные байки.
Затем штабелями укладывают кителя,
заливают секретным ингредиентом
после чего, Семён, матросики томятся годами,
с ума сходят офицеры,
как шарики биллиардные
сталкиваются лбами, боясь кого-то обидеть.
Эхом по переборкам
разносится чей-то затёртый детский сон
о ржавом остове забытого города,
который уже никогда не увидеть.
Но тут приходит время —
в торжественной обстановке
вскрывают тушу, а оттуда ароматные красивые и сильные
матросы выпадают на сушу, выстраиваются в строгий клин
и вперевалочку разгоняются, вытягивают шею
точно на север — больше некуда.
Ничего кроме севера, Семён, не существует
и никогда не существовало ничего, кроме босого
и голого
севера.

Новый (ещё не очень вышедший) альбом Sigur Rós очень хороший. Чертовски замечательный. Охуительный. Потрясающий. Йоун Тоур Биргиссон вырос огромный, ходит по ночным улицам городов, вытаскивает людей, тащит их за пижамы и волосы, кладёт их себе в рот, пережёвывает, а потом выплёвывает обратно. И так восемь раз. Третий трек перемалывает человека навсегда, превращает его в пыль или в туман. Как повезёт.

У своего дядюшки (не очень великого поэта)
он бывал часто, чаще, чем на могиле у батюшки,
который умер осемнадцатого февраля и воскрес третьего марта
и снова умер не единожды, как в те времена и было повсеместно принято.

О, старые нравы, паутинкой подёрнутые, это если говорить, кстати,
о доме дядюшки ныне уставшего и запертого в виртуальной ссылке непознанного
в трансцендентальной вселенной, о которой говорят только шёпотом,
схватив большими русскими руками лицо любимой ночью на пустынной кухне.

Любил здесь всё тактильно, обонятельно и визуально,
шатал комода зубья, ручки посеребренные,
скрипел частями запасными,
а под ногами половицы — ох,
а под ногами половицы — ах.

Большими русскими руками
раскидывал большие комья
такой же русской и большой земли
на заднем дворике черешня вишня
и красный старый шифер
на лысой голове сарая.

Устав, зашёл в прохладную гостиную, где стоит рефрижератор,
жужжит, стервец, цифирью синей весь дядюшкин интим раскрыв:
давленье, пульс, температура, влажность,
сны старые и скучные.
Сам дядюшка в окошко виден —
прозрачный тихий и седой,
застывшим кровотоком стиснут
меж всех миров,
которые придумать смог.
Лишь синий палец отбивает нервно:
«мой зайка серенький
всё прыг да скок
вокруг меня
кружится голова
и звёзды щекотливо светят
мой заинька прости меня
прости меня мой бог».

И приснилось мне, что я покупаю билеты на художественный кинофильм «Отроки во вселенной 3D». Испытывал счастье эквивалентное походу на индийскую киноленту под названием «Как три мушкетёра». Стандартный диалог тех весенних каникул восемьдесят какого-то года:

— Ну чо за фильм, пацаны?
— «Как три мушкетёра».
— А называется-то как?
— «Как три мушкетёра»!
— Блядь, охуительно, короче.
— Да.

И у нас тут ещё показывают абсолютно бесплатно дождь в 6D — падает сверху вниз, пахнет, блестит, шумит и мокрый.

Как у вас тут хорошо, родные мои! Не то, что у них.

Что я хочу от марафона ежедневных записей (на самом деле — нет) в моём старом добром жж?

Этот вопрос хорошо задавать себе утром в среду, когда лёгкое благородное похмелье напоминает, что ты уже не мальчик, трогая сердце специальной палочкой. Таким образом можно констатировать трогательность моего сердца и трогательность твоего.

Сегодня утром мне удалось подумать не только о трогательности сердец, но и о том, что великие древние пили некачественную алкогольную продукцию в барах при союзах писателей-художников-композиторов, жили до четырёхсот лет, писали толстые романы, страдали, любили, дрались в этих же барах, опять любили и опять писали толстые романы, тяжёлые картины и драматические музыкальные произведения.

Я однажды видел один такой союз писателей-художников-композиторов на задворках славного города Краснодара. Союз представлял собой двухэтажный старый дом, который скрипел просто так, без малейшего ветра, а во дворе союза писателей-художников-композиторов лежала собака. Я не буду рассказывать, как мы с этой собакой играли, как она переливалась водой под лучами щедрого ебучего кубанского солнца, потому что этого на самом деле не было и быть не могло. По той же причине я не буду рассказывать о том, что в тот же вечер меня благословил старик Стивен Кинг, сходя в гроб тесной маршрутки. Я не собираюсь рассказывать ни о чём — закрываю окно браузера, открываю окно на улицу. Трогайте свои сердца палочками ежедневных записей в своих дневниках, храните память на надёжных носителях, летайте во сне, не стесняйтесь быть.

Спасибо.

Почему вы до сих пор не смотрите Treme?

Если вам грустно, смотрите Treme, если вам весело — тем более смотрите. Также следует посмотреть этот сериал, если у вас нету тёти, ведь её не отравит сосед. Если у вас, если у вас торрентов нет.

Я абсолютно серьёзно. Дэвид Саймон уже сделал Балтимор моим родным городом, теперь он делает это с Новым Орлеаном. Сначала я подумал, что очарование Treme работает только для музыкантов, потом я понял, что дурак и просто смотрел.

Смотрите только в оригинале, смотрите только с субтитрами, смотрите как угодно, но смотрите. Только в этой жизни и никогда более. Впервые проездом и навсегда.

Заскучал, знаешь ли, за рулём,
прерывистые полосы (оо-коо-лоо, оо-коо-лоо)
слились в грязно-белую сплошную ленту,
как будто фокусник кричит, вытягивает изо рта
донесения, рапорты, кляузы, переданные посредством телеграфа
со всего этого света
или с того —
как повезёт.

Правая обочина примелькалась
деревьями, заборами, мальчиками с сигаретными окурками,
если смотреть сквозь всё это, то можно увидеть,
как на переднем пассажирском сиденье
формируется собирательный образ всех тех,
кто когда-нибудь жил на этом свете
или на том —
как повезёт.

Мы тут с Ильёй Андреевичем написали новую композицию. По-моему, очень экспрессивно и волнительно.

Вампиры против гитары by cannabis
upd.: партия гитары — я, на органчике играет Илья Андреевич.

Благодаря физическим законам
беспрекословно работающим в этом мире
слезы высыхают на ветру очень быстро
капилляры насыщают кровью кожные покровы
фотоны стучат горохом по глазному дну
диктуя геометрические фигуры мозгу
который интерпретирует их в некорректные
в совершенно неправильные образы
несуществующие странные пятна и разводы
судя по ним я и ты наполнены красотой по самое горло
что уже само по себе противоречит константам.
Летим переливаясь разноцветными боками
снимся Николаю Егоровичу Жуковскому
потом целый день он будет писать на серой бумаге
о том что красота эта лучшая подъёмная сила
если пренебречь некоторыми константами
и вывести за скобки всё прочее.

Все расходные материалы которые он успел достать осталось бережно перенести и он бежал спотыкался прикрывал полой старого необоснованного живого пальто в мелкую клеточку прикрывал так чтобы никогда и некогда не догадался во всяком случае старался так бежать чтобы никто не смог подумать и дома руками тряс и курил прямо в комнате и форточку забыл открыть и плавал в тумане но не замечал было не до этого потому что руками тряс дым щипал глаза и весь этот туман это ничего только бы не ошибиться в этот раз когда гром загремел и руки перестали трястись стало ясно что всё теперь будет хорошо и когда он включил когда загорелся светодиод получилось дждь пошёл такой какой был нужен свирепый весёлый дждь.

Давно это было.

Пришёл на поминки Валерий Брюллов
— красавец, майор-танкист,
дама седая, прямая как гвоздь,
пришёл Копейкин — артист.
Пришли ещё люди, шесть или пять,
жевали, скрипели столом,
шептались, ругались, жевали опять,
мрачнели и пили, потом
беседа пошла о вселенской любви,
о смерти, которой нет,
пьяный Копейкин вышел во двор
и раздал детишкам конфет.
Сначала стемнело, потом рассвело,
город встал и пошёл,
а там где он когда-то лежал,
остался собора мосол,
странный колодец,
аппендикс-вокзал,
две свалки и кладбища два.
Из свежего гроба лез с грохотом тот,
кого хоронили вчера.
Лопатой, оставленной кем-то в гробу,
раскидывал комья земли,
но вышла ошибка — в печную трубу
дул ветер, а не Гавриил.

Олег сворачивает полотенце трубочкой, превращает его в белую мохнатую гусеницу, обматывает гусеницу вокруг шеи, но не перестаёт смотреть в полуподвальное, забитое в асфальт по самые глаза холодное прозрачное окно, в котором только ноги взрослых и не очень. В котором только толстый ствол акации, в котором с детства всем знакомый шевелился ком червей, и если вдруг наморщить нос и щуриться на солнце, то можно растворить шершавый рой и видеть только то, что в человеках видит тот, кого никто не назовёт — полупрозрачную струну и больше ничего. Рога мужей, соль бывших жён и больше ничего. Хромую линию забора, ладно скроенный пиджак и больше ничего. Пластмассовый переключатель и габаритные огни и больше ничего. Помнишь, что ничего не помнишь и больше ничего. Но это ничего.

Олег разворачивает белую мохнатую гусеницу, но она не превращается обратно в полотенце. По рукам Олега стекает зелёное и пахучее, шершавое и ладно скроенное, оптимальное и выверенное годами. Собрать обратно невозможно. Олег смотрит на гусеницу, ему жалко, но подобрать слова не получается, гусеницы больше нет, в окне темно, в окне только Олег, отражается от темноты, летит обратно в свои глаза, которые можно сощурить, наморщить нос и увидеть всё и больше ничего, пока гусеница мирно шелестит капустным листком шеи — белая, невыносимая.

Один мальчик собирался написать скаску, но никак не мог, потому что ему надо было до рассвета успеть написать восемьдесят четыре рецензии на балеты, оперы и другие увлекательные представления. Написать-то он их написал, но с тех пор, как только мальчик увидит или услышит хотя бы одну букву, его начинает рвать на слова, фразы, строчки, ямбы, хореи, эссе, диалоги и гиперболы. Примерно вот так:

— Я помню чудное...
— Буэээээ!
— Белеет парус одино...
— Буэээ-кх-х!
— Еh bien, mon prince. Gênes et Lucques...
— Буэээ-а-а-а-а!
— STATELY, PLUMP BUCK MULLIGAN CAME...
— ...!

Тут его начинало тошнить воздухом, приезжала скорая со старательно заклеенными скотчем буквами и молча увозила его в специальное место. Да и до сих пор увозит, что уж там.

Сходил вчера на каток. Присутствовал там в качестве наблюдателя. На арену транслировали обычное для этого дела радио типа «Ёбаный стыд FM» или как-то так. Кромешная тьма и боль обрушивались на конькобежцев, но те уже, видимо, привыкли. Иммунитет, беруши, приобретённая глухота — я не знаю, как с этим борются люди, но методы, наверняка, находят. Я, например, взял с собой свою музыку. Сидел и слушал A Perfect Circle, а передо мной проплывали лица незнакомых мне людей, круг за кругом.

И вот что я подумал, слушая чужую для этих ледяных мест музыку. Если бы включали над ареной тот же A Perfect Circle, а ещё лучше — Tool, то мы могли бы пронаблюдать за тем, как первые пару кругов человеки хмурились, потом плакали, а к концу часового сеанса улетали бы, посветлев ликами, в неприметное окошко, что вырезали для них добрые ангелы в крыше ледового дворца. И очень быстро не осталось бы у нас людей. Так что, пусть. Конечно.